Назад к блогу

В конце мая днем солнце, уже пробираясь острыми длинными лучами в узкие кривые улочки старинного города и разбегаясь по древней брусчатке россыпью блестящих золотых стеклышек, разбившихся о буйную листву старых платанов, оставляло заметный теплый след на коже. И даже холод камня древнего города скорее подчёркивал тепло его лучей. Крохотные столики, за которыми пили кофе, болтали и ели так вкусно пахнущие багеты с сыром и зеленью местные горожане и постепенно наполняющие этот город туристы, эти столики стояли на всех тротуарах и делали похожим город на кукольный разноцветный картонный домик, выстроенный на древнем каменном постаменте, домик, где все эфемерно и хрупко и каждое неловкое движение может нарушить такое неустойчивое и воздушное, почти случайное равновесие временного театра текущих людских жизней, их гомона, багетов, чашечек с кофе и их самих, таких преходящих, напоминающих волны морской пены, накатывающихся и тающих на тысячелетнем каменном изваянии города.
Вечера были холодными: город брал свое. И как только последние лучи солнца, поиграв не спеша на крышах узких прижатых друг к другу домов с деревянными ставнями и серо-зелёной плесенью на каменной кладке древних стен растворялись в небе, древний, живущий в бездонных черных колодцах древних ратуш дух города внятно начинал свое движение из узких темнеющих в сумерках улочек, просачиваясь вдоль древней брусчатки к площадям, как спрут, захватывая город, опутывая его сиреневыми сумерками и холодом. И уже невозможно было определить не только месяц или время года, но даже и столетие, в котором сейчас наступил этот вечер.
На площади города, там где расположена старинная ратуша, круглые маленькие столики, на которых уместилась бы разве три бокала с пивом или с вином, плетеная корзиночка с несколькими небрежно нарезанными кусочками багеты да пара чашечек эспрессо, столики лепились друг к другу. А а с тонкими гнутыми металлическими ножками совершенно неудобные и так причудливо гармонирующие с брусчаткой стулья с витыми железными спинками были сплошь заняты. Между столиками двигались девушки с небольшими подносами с нагроможденными на ними кружками пива, бокалами вина и нехитрой закуской. Над столиками были распахнуты традиционные, как будто перекочевавшие сюда прямо с картин Ренуара зонты, которые по-видимому, кроме цели декорировать пространство, придавая ему вид чего-то временного и перетекающего, потому – живого, как цветок на могильной плите вдруг напоминает, что кроме вечности смерти есть мимолетность и красота жизни, зонтики закрывали сидящих здесь, за столиками днем от солнца, а по вечерам постепенно, с наступлением сумерек начинали разгораться и лить теплый жёлтый свет подвешенные на них фонари. И найти тут свободное место было большой удачей.
Этот муравейник жил своей беспокойной жизнью. Как будто прячась от выползающего из узких улиц древнего духа города, люди жались друг к другу, суетились и говорили немного громче обычного, стараясь этим шумом, гамом и движениями отпугнуть, как заклинаниями, чары древней магии духа-спрута. Подходившие зорко высматривали в пьющей и гудящей толпе несколько свободных стульев, вытаскивали их из муравейника, а потом находился и освободившийся наудачу маленький круглый столик, которые они легко подняв, проносили над головами сидящих к стульям. И так перекомпоновывая все время пространство, новые посетители сменяли старых, примыкая к временному пристанищу, и отдаваясь течению потока сегодняшнего вечера.
Когда они подошли к снующему и копошащемуся муравейнику, им невероятно повезло. Столик – единственный на площади барный столик с тремя высокими стульями, стоявший чуть поодаль от основной массы уставленных впритык столиков и стульев, был свободен. Он как будто не принадлежал этому миру людской суеты, возвышаясь над ним. И, возможно поэтому, находясь на границе живого тела кафе и вечности города остался незамеченным или невыбранным посетителями. Она сразу оценила удачу и решительно двинулась к дальнему высокому стулу, дающему прекрасный обзор всего происходящего на площади. С него была видна вся площадь и все сидящие на ней люди. Были видны высокие платаны и узкие высокие окна старинных домов, выходящих на площадь: большинство из них были открытыми – с облупившейся серо-голубой краской на деревянных решётчатых ставнях, за которыми просматривались комнаты. Был виден большой каменный фонтан посреди площади, и узкие струйки воды, текущие из пасти каменных львов. И было видно, как с платана на платан, а потом на площадь, к фонтану, попить воды перелетали голуби. И все это давало ей возможность провести вечер в своей любимой роли – роли наблюдателя.
Мужчины двинулись за ней и уселись рядом и, сделав заказ, из которого она поняла всю скудность меню местного ассортимента, остановив выбор на лимонаде со льдом, принялись разговаривать.
Ей приходились прилагать значительные усилия, чтобы поддерживать свое понимание сказанного ими, так как знание языка позволяло выхватывать из речи знакомые слова и опираясь дополнительно на экспрессию говорившего связывать их в единую смысловую цепочку. Кроме того, так хотелось порой, отпустить, отпустить ускользающий ручей не вполне понятной и требующей постоянного напряжения внимания французской речи и просто раствориться в этих сгущающихся сумерках, неспешном полете голубей, играющей на легких порывах ветра листве платанов. Погрузиться в созерцание хоровода мизансцен, разворачивающихся за тремя дюжинами столиков или просто рассматривать причудливые сюжеты лепнины, взбирающейся по колоннам ратуши и венчающие ее фигуры персонажей, ставшими сказочными и немыми друзьями духа города, но когда-то живыми людьми, наполненными страстями, любившими и совершающими героические поступки, носившими (судя по лепнине) роскошные платья, укладывающими волосы в величественные прически и венчающие их коронами…
Тем более, что мужчины говорили сначала о достаточно скучных для нее и очень типичных даже для молодых французов вещах. Ее это очень удивляло поначалу и она даже списывала это на конкретную особенность конкретных знакомых ей молодых мужчин, которые, несмотря на молодость, не дожив до сорока, все время жаловались на усталость, стремились жить не спеша. Тяготились работой. Любили спать до полудня, ходить на рыбалку, возиться в своем огороде, обсуждать выход на пенсию и мечтать о маленьком домике с небольшим участком земли здесь, на юге, в котором они хотели бы встретить спокойную старость… Слова calm, fatigue и tranquiller встречались в каждом втором предложении и были для нее почти неприличными. Для нее, выросшей в русской глубинке, в семье и в окружении, где ценилось трудолюбие, усталость считалась чем-то постыдным, а праздность и вовсе пороком. И она не сразу поняла и приняла эту неотъемлемую часть темперамента французских южан.
Молодых людей связывало обучение в колледже. И сейчас, когда один из них приехал по случаю с ней сюда, в этот древний город, он был рад увидеть товарища, который жил и работал здесь и с которым они не встречались добрых десять лет. И первое время, обсудив седину в свих волосах, низкие зарплаты, несправедливость начальства, отсутствие перспектив на работе, свое fatigue каждый из них рассказал о своей мечте в виде куска земли обетованной, один здесь, в Провансе, другой – ближе к побережью, о которым они могли бы только мечтать ближе к пенсии…
Официантка принесла пиво и закуску мужчинам и лимонад со льдом для нее.
Выпив за встречу, мужчины оживились. И дальше начало постепенно происходить чудо, которое возможно не столько благодаря наличию алкоголя или тому, что отдан долг официальным темам и принятым традициям, но тому, что является нашей настоящей жизнью, проживается открыто и искренне только тогда, когда мы были пронзительно молоды и дальше связывает мужчин в любом возрасте так, как ни связывает мать с дочерью или самых пылких любовников, такого не возникает даже у доживших до золотой свадьбы пар или выросших вместе близнецов. Никакие родственные узы не могут быть прочнее тех историй, которые, пережив вместе мальчишками, они несут потом там, внутри, встречаясь раз в десять лет и вынимая при встрече вот это: «А ты помнишь?!»…
И она, уже от отпуская внимания, смотрела на это чудо, как с каждой историей, которую она уже понимала дословно, то ли из-за типичности все таких историй, то ли из-за чувств, которым они всегда пронизаны – единственных настоящих чувств, не омраченных ни ревностью, ни предательством, ни разочарованием, ни корыстью чувств, которые могут связывать только подрастающих мальчишек, в какой бы части света они не росли, крутящих предали в горах, лазающих по чужим садам, устраивающих нелюбимым школьным учителям «кузькину мать», лазающих через заборы и чердаки, гоняющих глубей, придумывающих новые проказы, переодевающихся, лицедействующих и выдающих себя за кого-то другого, нуждающихся в помощи и выручающих друг друга из беды, превращающихся в Робин Гудов, когда речь идет о помощи тому, кому это действительно нужно и наказывающим обидчиков, вступающими в драки с предателями и отстаивающими свою честь. Узнающих себя в Томе Сойере и в Тимуре с его командой. Хранящими честь своего братства и своей дружбы до самой смерти в любой точке земли и на любом расстоянии…
И она, уже не отрываясь, затаив дыхание и только кивая головой в знак того, что все сказанной понято ею совершенно, следила и видела, как седые волосы и утратившие остроту взгляды сорокалетних, мечтающих о пенсии мужчин меняются, как выпрямляются спины, зажигается блеск в глазах. Как с каждым новым: «А помнишь?!» уходят годы. И она, боясь нарушить это чудо, когда видела уже перед собой пятнадцатилетних мальчишек, смеющихся детским смехом, машущих руками, изображающих соседскую гусыню и то, как они испугали ночного сторожа на кладбище и сделали себе первые «ненастоящие» татуировки. И это стремительное движение времени назад под зажигающиеся теплым светом желтые фонари кафе заставило отступить даже городского древнего духа. Потому, что никто не властен над тем, что имеет цену истины, что сильнее камня, сильнее разлуки, что даже само Время заставляет течь вспять одним только словом: «А помнишь?!»

Клиенты: