Назад к блогу

Так уж устроен человек, что склонен в первую очередь замечать различия. Нам кажутся непохожими на нас наши дети, хотя окружающие в один голос твердят: «Одно лицо!». Мы моментально замечаем беспорядок так, как будто порядок – это даже не единственная норма, а просто неизменная данность (хотя для ее наведения могут быть потрачены заметные усилия). Мы моментально узнаем изменения вкуса в любимом или привычном блюде.
Так в и чужих краях, обращает на себя внимание все непривычное. Я даже научилась в последние годы сама себе его создавать, поселяясь на время пребывания в стране у местных, а не в отелях, которые по сути в любой части света почти одинаковые.
В этот раз принявшая меня в Южной Африке семья была одной из десятка, владеющих разного размера участками и частными строениями, которым с трудом дал разместиться здесь прихотливый и разноплановый рельеф в районе Джорджтауна, на северо-запад от Порт-Элизабет. Место это, совершенно уникальное, расположено в ущелье между двух живописных плато, по которому стекают в сторону океана несколько горных речек. Долина рек поросла типичными для этих мест кустарниками с колючками6 пальмами и жесткими наземными растениями. Скалы высятся отвесно, огромными ступенями, обнажая розовые и зеленые вертикальные каменные изломы. К побережью можно попасть только в обход, но тоже совершая несколько довольно крутых подъёмов и спусков, сначала — по шоссе, потом вдоль красивых огороженных заборами за колючей проволокой домов на вершине одного из плато, потом по совсем нищим негритянским кварталам, убегающим круто вниз с большим количеством бомжей и только потом, спустившись оттуда мимо Мэрии и Университета – к длиной, в несколько километров дороге вдоль порта, набережной.
Дом стоял на просторном участке. И был даже не домом, а рядом строений. Сам большой дом, две мастерские, огромный, на две машины гараж и три бытовых строения на задворках.
В большом доме жила пожилая пара. Белокожий мужчина, с двумя прекрасными мастерскими и кабинетом с несколькими компьютерами. Он четко понимал свою мужскую принадлежность и в определенное время суток удалялся то в одну мастерскую, то в другую, то просиживал пару часов в своем кабинете. Что он там ваял, оставалось загадкой. Но мастерские были роскошные. Чистые, со стремянками и стропилами, с большим количеством разнообразного инструмента.
Женщина, в роду которой точно была и кровь местного населения, улыбчивая, разводящая цветы вокруг дома и высаживающая салат на нескольких грядках, больше всего любившая сидеть на огромной веранде господского дома на простом диване и играть со своими домашними питомцами. Среди которых было два черных наглых откормленных бульдога, карликовый пинчер и огромный, черно-белый кот. Ее любимцы, выросшие в этом раю, не подозревали, что в мире есть кто-то важнее них. И поэтому, запросто наведывались, когда им было угодно (а угодно им было постоянно) ко мне, живущей вместе с прислугой в одном из маленьких, размером в комнатку домиков на заднем дворе. И видимо, общение с ними входило в правила проживания в этом доме. Собаки приходили, и с дружелюбной настойчивостью, начинали поедать все, что находили. Сперва они вылизали меня, после чего я не обнаружила в одном ухе свою сережку, которую их проворный язык вылизал из мочки. Потом исчезли два носка. Один из тренировочной пары, другой – из стартовой (вот что бы им не съесть одну пару целиком?). Потом они добрались до моего спортпита и я поняла, что живу в ситуации высокой небезопасности, потому, что мое единственное окно – оно же и дверь в мир было все время приоткрыто и гости могли наведываться когда захотят, приносить в мою комнатку палки, уносить их нее все, что им покажется привлекательным (существенно зубы им подпортили мои карбоновые ботинки). А главным лакомством, на которое я их дрессировала, и за которое они готовы были отдать душу, были ванильные сушки, привезенные мною с родины на случай проблем с питанием в день углеводной загрузки.
Рядом стояло еще два таких же домика, В одном жили две негритянки: постарше и помоложе. Они стирали, убирали, гладили и готовили, следили за домом и садом. В другом – двое мужчин, Совсем пожилой и совсем юный. Они что-то красили и чинили, мыли машины, помогали в мастерских хозяину, выполняли технические работы. На нашем с ними заднем дворе было свой микроклимат. Как в прямом, так и в переносном смысла слова. Дворик был заветренный и даже в сильные ураганы, здесь можно было отчасти укрыться от ветра. И это делали не только мы. Как-то я увидела на бельевых веревках около дюжины небольших попугаев, которые тоже спасались тут от урагана. Но и солнце уходило отсюда первым, прячась сначала за хозяйский дом, и уже потом – за плато горы.
Хозяева к нам относились с заботой. И я прямо чувствовала, что это их снисходительное и доброе отношение спускается ко всем нам, равномерно. Ко мне, живущей здесь и снявшей этот домик. И к работникам. Поэтому, хотя я и была белокожей туристкой, но тем не менее, каждый из нас имея окно-дверь, выходил днем из свих домиков, когда во дворик заглядывало солнце. К этому времени на веревках было вывешено выстиранное и хлопающее на ветру белье. Мы садились на ступеньки и выносили с собой свою еду. Я выносила большую миску с салатом, садилась на ступеньки, прислоняясь к косяку и жевала салатные листья, политые бальзамиком и посыпанные крупным перцем. Мужчины заваривали что-то похожее на ролтон, но с другим, незнакомым запахом. Женщины несли большие кружки чая с сухарями. К нам сразу сбегались все четвероногие, засовывали свои носы в наши миски и кружки, ожидая собственного угощения и пользуясь тем, что мы сидим на одном с ними уровне – на ступеньках. На крышу прилетали странные крупные птицы не то цесарки, не то небольшие павлины, которые издавали такие звуки, как будто вороне дали громкоговоритель, который не только включен на максимальную мощность, но еще и дает все время сбои в виде фальцетных искажений.
К вечеру я шла делать растяжку под звуки сонат Скарлатти, мужчины возились в гараже, а женщины стряпали ужин на кухне.
Так шли дни, я тренировалась, писала, наблюдала за чужой жизнью, стараясь вписаться в нее и прожить этот кусочек так, как будто он и мой тоже, тем не менее, не уставая всему удивляться.
Все изменила последняя беговая тренировка. Бегать по горам мне надоело, да это и не вписывалось в предстартовую подготовку. И я, посмотрев карту, поняла, что смогу пройдя километр по ущелью, подняться по тропинке вверх и выйти к незнакомому мне пока району со спокойными улицами и редко расположенными огражденными и, видимо, безопасными домами. И там сделать беговую тренировку по достаточно пологому и безлюдному участку. Красота ущелья, которое я видела с каждым шагом со все более новой и высокой точки оставалась частью впечатлений от этого нового мира. И красивые коттеджи с тихими улицами более чем оправдали мои ожидания. Но вдруг. Я ощутила запах. Не может быть! Так пахнет только цветущая липа. Да, вот на том участке! В конец августа здесь высаженная кем-то цветет липа. А вон там: те прекрасные белые и такие душистые цветы, осыпавшие весь кустарник. Эти цветы всегда цветут в марте в прибрежной Италии. И я все никак не могу узнать их название. Но магия их запаха сумасшедшая. Он ускользает, дразня и обещая быть запомненным, и снова забывается так, что готова отдать все, все, чтобы его опять найти… И эти запахи: цветущей в июне в Самаре липы, белых цветов кустарника, расцветающих в Италии в марте здесь, среди летающих попугаев и пальм, на том конце света в начале осени дали мне четкое ощущение, что я опять просто Маленький принц, передвигающий табуретку, чтобы снова полюбоваться закатом на своём крохотном астероиде.

Клиенты: